Узбекская литература

1597 marta o'qildi
Узбекский народный эпос: дастаны

Эпос, эпическое повествование в узбекском фольклоре представлено жанром дастана. Включающий как поэтические, так и прозаические элементы (последние - это, как правило, рифмованная или ритмизированная проза), дастан в современном словоупотреблении оказался равнозначен поэме. В действительности это не совсем так. На стадии становления и развития не только фольклора, но и письменной литературы понятие “дастан” было куда шире нынешнего понятия “поэма”, ибо дастан служил, так сказать, эпическим “жанром за все”: именно в его недрах возникли и развивались почти все повествовательные жанры

Узбекский народный эпос: дастаны

Эпос, эпическое повествование в узбекском фольклоре представлено жанром дастана.

Включающий как поэтические, так и прозаические элементы (последние - это, как правило, рифмованная или ритмизированная проза), дастан в современном словоупотреблении оказался равнозначен поэме. В действительности это не совсем так. На стадии становления и развития не только фольклора, но и письменной литературы понятие “дастан” было куда шире нынешнего понятия “поэма”, ибо дастан служил, так сказать, эпическим “жанром за все”: именно в его недрах возникли и развивались почти все повествовательные жанры.

Само слово “дастан” употреблялось в значении “повесть”, “рассказ”, “приключение”, “характеристика”, “хвала”. Отсюда тематическое и жанровое разнообразие поздних дастанов: героические, авантюрные, сказочные, любовные и т. д.

Однако изначально дастан был произведением, в основу которого ложилось предание о подвигах народных героев, так или иначе изменивших положение, жизнь своего племени или народа; о существенных событиях народной жизни, чаще всего войнах и сражениях, связанных со становлением самостоятельности или государственности народа, защитой или завоеванием земли, ставшей для него привычным пространством Родины. Сами герои и события могли быть поэтическими, легендарными или теми и другими.

Узбекские народные дастаны возникли на почве архаического тюркского фольклора и нашей древней национальной истории. Другими словами, они вобрали в себя и древнейшие культурные традиции, и память о становлении своего народа, его духовного мира и исторических судеб, его гражданских, нравственных и эстетических идеалов.

Дастан рассчитан не просто на устное исполнение. Он - почти в равной мере - произведение поэтическое, и музыкальное. Его не читают - его поют. Поют в сопровождении домбры, и все ритмическое, строфическое построение, вся художественная композиция, все образные средства рассчитаны на это удвоенное, утроенное восприятие слушателей.

Слово, стих, текст несут основной смысловой и художественный груз того громадного каравана поэтических картин, каким является эпическое повествование. И пусть такие характерные особенности фольклорного текста, как долгие перечисления, частые рефрены, повторы целых стихотворных блоков или кочующие по строчкам так называемые постоянные эпитеты, сравнения, гиперболы, устойчивые синтаксические конструкции, - много естественнее, эмоциональней звучат в музыкальном исполнении, сплавленные с мелодией, все же своей художественной функции они не утрачивают и в тексте как таковом.

Собственно поэтическая часть (это обычно семи-восьмислоговой стих или одиннадцатисложник), составляющая основную текстовую “массу” дастана, как правило, передает монологи или диалоги героев, батальные панорамы, описания природы, сопровождающие рассказы о путешествиях или подчеркивающие настроения героев, картины богатырских схваток; куски прозаические, носящие характер больших или меньших по объему вставок, исполненные ритмической или рифмованной прозой (“садж”), посвящены обычно портретам героев, их внутренним монологам, а иногда в детализированном или упрощенном виде повторяют - с важными вариациями, конечно, - только что исполненный поэтический кусок.

Существует следующая классификация узбекского народного эпоса. Это, прежде всего, собственно героические дастаны (“Алпамыш”, “Ядгар”), чье возникновение и, так сказать, эпическая плоть тесно связаны с патриархально-родовыми отношениями, с жизнью, бытом, нравами узбекских племен, которые в далеком прошлом вели кочевую или полукочевую жизнь. Эти дастаны созданы, по-видимому, на последних этапах существования патриархально-родовых отношений или в период раннего феодализма, когда происходило постепенное оседание племен на определенных территориях,

консолидация в народность. Этот процесс, зарождение форм ранней государственности сопровождались мужественной борьбой союза племен с внешними врагами за свою независимость и давали богатейший материал для героических дастанов. В ходе этих схваток и войн, новообразований и слияний, поселений, передвижений и возник эпос, “наиболее важным, решающим признаком” которого “является героический характер его содержания”.

Образы героев и совершаемые ими подвиги превышают масштабы естественного и в этом смысле чудесны, но не сверхъестественны: отсутствует романтическая фантастика, основанная на творческой игре фантазии и субъективном вымысле певца. Чудесное присутствует в старинном героическом эпосе, как элемент реальных народных верований, как мифология. Или как совокупность бытовых суеверий, объясняющих явления природы и человеческой жизни с точки зрения мифологического или магического мышления”.

Все эти черты особенно характерны для выдающегося узбекского дастана “Алпамыш”. Развитие узбекского дастанного творчества представляет собой так называемый романический эпос, в котором, в свою очередь, выделяются дастаны воинские (“Юсуф и Ахмед” “Алибек и Балибек”). Дастаны героико- романические (“Одинокий Ахмед”, цикл “Рустам”, цикл “Гороглы”), дастаны любовно-романические (“Кунтугмыш”) “Равшан”, хорезмские дастаны), общественно-бытовые дастаны (“Сахибкыран”, “Арзигуль”, “Ширин и Шакар”) и, наконец, книжные дастаны (“Фархад и Ширин”, “Лейли и Меджнун”, “Бахрам и Гуландан” и др.). Появление на свет этих произведений связано с общественно-политическими отношениями эпохи развитого феодализма; содержание их определяется многочисленными любовными похождениями героев, рассказами о фантастических явлениях, аналогичными сказкам, - и вместе с тем оно наложено на, безусловно, реальный пласт определенных жизненных событий.

Фабульные схемы романических дастанов весьма схожи. Герой, как правило, заочно влюбленный, в поисках возлюбленной отправляется в дальний путь, попадает в водоворот событий, переживает опасные приключения, сталкивается со сверхъестественными существами - и, преодолев все трудности, достигает цели. Сценой для событий служат величественные дворцы и шумные базары, дивные сады и заколдованные крепости, страшные пещеры и подземные или подводные тоннели. Все это повторяется в различных комбинациях почти в каждом дастане, и, однако, любой из них имеет свое композиционное построение, свою манеру раскрытия характеров, свою систему мотивировок, свой колорит. Но именно сочетание, переплетение реальных жизненных ситуаций с фантастическими и составляет, по-видимому, основную отличительную особенность романических дастанов.

Первоначальным этапом развития романических дастанов явилась воинская повесть. Древнейшие ее образцы до нас не дошли, хотя упоминания о них существуют. Списки, которыми мы располагаем, фиксируют сравнительно поздние произведения, где превалируют романические жанровые особенности, что и позволило отнести воинскую повесть к этой разновидности дастанов; но нет сомнения, что она, появившаяся уже в эпоху феодализма, формировалась под влиянием героических дастанов. Примером воинской повести может служить “Юсуф и Ахмад” или являющийся его продолжением “Алибек и Балибек”, или “Халдархан” из цикла “Гороглы”, ставящие в центр повествования легендарные или исторические сражения и воинские подвиги.

Господствующие круги использовали форму воинских повестей для пропаганды среди населения деятельности лиц, распространявших ислам силой оружия. В результате этого возникли воинские повести “Сказание об Абу Муслиме”, “Сказание о борце за веру Сайде Баттале”, “Сказание об Амире Хамзе”, связанные с именами представителей арабской аристократии. К числу же широко распространенных в Средней Азии древних воинских повестей можно отнести такие произведения, как “Рустам дастан”, “Сказание о Джамшиде”, “Хушанг” и другие. В репертуаре узбекских сказителей воинские повести занимают незначительное место. Возможно, что со временем многие из них по разным причинам выпали из эпического репертуара. Да и сами боевые действия в воинских повестях впоследствии стали трактоваться как защита религиозных убеждений народа от иноверцев. Однако для тех воинских повестей, которые имелись в репертуаре узбекских сказителей, “священная война” против “неверных” служит лишь неким общим фоном для идеализации главного героя; и в самом деле, здесь воспевались мужество и отвага, которые служат защите родной земли, единству родов и племен.

Ярким подтверждением этого могут служить дастаны “Юсуф и Ахмед”, “Алибек и Балибек”: мотивы патриотизма и тоски по Родине-матери здесь особенно сильны. Стоит вспомнить хотя бы эпизод с восхвалением Юсуфом своей страны, то, как передает он привет родной земле через журавлей (кстати, подобный же эпизод читатели этой книги встретят и в дастане “Далли” из цикла “Гороглы”). Столь же впечатляют воспоминания Алибека о родном Ургенче. Показ героического начала в сравнении, скажем, с любовными темами и занимает в них ведущее, главенствующее место. В сущности, к их числу принадлежит большинство дастанов знаменитого цикла “Гороглы”.

Характерная особенность любовно-романических дастанов (“Кунтугмыш”, “Равшан”, хорезмские дастаны) - наличие в центре сюжета, в основе всей фабулы сложной любовно-авантюрной интриги - как правило, поисков красавицы, связанных с преодолением множества преград, в том числе и фантастического, сверхъестественного свойства. Здесь практически мы уже не встретим в действиях героя таких мотивировок, как патриотизм, борьба за справедливость, за честь и свободу своего народа.

Любовная страсть - вот единственная движущая сила поступков и событий. Традиционность фабульных схем, однотипность, традиционность мотивов искупаются, однако, серьезной, зачастую очень точной и тонкой психологической разработкой образов, художественным анализом самого любовного чувства. Оригинальность, своеобразие каждого из этих дастанов заключается и в композиции, хитросплетениях мотивировок отдельных эпизодов.

Заметно отличаются от таких дастанов поэтические повествования общественно-бытового плана. Конечно, и здесь мы встречаемся с мотивами традиционными, с включением в ткань фабулы сверхъестественных явлений, с любовными приключениями и драматическими схватками, но подлинную сюжетную плоть таких дастанов составляют картины и коллизии жизни общественной и бытовой, через которые фольклорные авторы проводят своих героев. В условиях растущего феодального гнета такая, демократичная по тематике и материалу, заряженная определенной долей социального протеста, разновидность эпоса обретала достаточно питательную почву.

Особое - весьма прочное и обширное место в репертуаре узбекских сказителей заняли так называемые книжные дастаны. Они представляли собой результаты переработки эпическими певцами, в свойственной фольклору манере, некоторых образцов классической поэзии, основанных в свою очередь на исторических преданиях и легендарных сюжетах, но ставших уже и сами как бы общим наследием. Так, народные дастаны “Фархад и Ширин”, “Лейли и Меджнун”, “Бахрам и Гуландам” созданы на основе произведений Алишера Навои. “Юсуф и Зулейха” - на основе персидских и тюркских произведений, написанных на этот сюжет, “Рустам дастан” - на основе “Шахнаме” Фирдоуси, “Сайфул-малик” - на базе поэмы Маджлиси, народные варианты “Варка и Гулшах”, “Вамык и Узро” - в результате переработки переводов с азербайджанских письменных текстов.

Зависимость таких дастанов от письменной литературы, легко заметное в них воздействие этой последней и вызвало к жизни определение “книжные”. Книжные дастаны, смотря по тому, каков был характер использованного источника, могли сохранить особенности не только романического, но и героического эпоса; однако в этих случаях вторичность, несамостоятельность особенно явно давала себя знать: недостатком динамизма, энергии повествования, ограниченностью тематики.

 

Процесс возникновения книжных дастанов, проникновения их в репертуар сказителей был, вероятно, весьма многообразен; возможно, между ними и письменным их источником существовали тексты и промежуточные, составленные поэтами или, во всяком случае, грамотными людьми - скажем, домашними или уличными чтецами, рассказчиками “кисса” (устная повесть).

Не случайно среди книжных дастанов есть такие, по которым трудно определить конкретный их письменный источник, хотя сама их “книжность” сомнений не вызывает. Таковы, например, “Санаубар”, “Зевархан”, некоторые из хорезмских дастанов. А в таких народных произведениях, как “Малика и Диларом” или “Тахир и Зухра”, мы сталкиваемся с весьма сложной формой скрещения разных литературных традиций, своего рода перекрестным заимствованием. Для книжных дастанов характерно, что переживания героев в них особенно легко принимают религиозную окраску или сугубо сентиментальные тона.

Еще одной жанровой разновидностью дастанов являются дастаны исторические. Их тематика, образы, идеи связаны с историческими событиями; хотя, как во всяком дастане, во всяком народном произведении, это легендарно переосмыслено и домыслено, историчность их основы, а иногда и конкретность исторического содержания в них более или менее сохранены, во всяком случае, остается очевидной их связь с историческими лицами и фактами. В репертуаре сказителей они занимали место незначительное, ограничен был и ареал их распространения, и все же интерес они представляют немалый. В их числе дастаны историко-героические (возможно, лучший из таковых - “Айсулу”); историко-фантастические, где факты исторические сплетены со сказочными мотивами (“Шейбанихан”, “Айчинар”); так называемые новые дастаны, повествующие о временах, событиях, деятелях, близких к нашему времени (“Тулганай”, “Назар и Актубабек”, “Маматкарим-палван”, “Джизакское восстание”, “Мардикер”, “Ачил-дав”, “Хасан-батрак”, “Герои Нарпая” и др.), наконец, дастаны автобиографические (“Автобиография”. “Дни мои”, “Счастливые поколения”).

В основе дастанов историко-фантастических - “Тулумбий” (XVв.), “Шейбанихан” и “Айчинар” (XVI в.) - лежат судьбы личностей вполне исторических, историческими являются и многие описанные здесь события и факты, каковы, например, взаимоотношения Шейбанихана и Бабура, поход Бабура в Афганистан и т.д. Но задача фольклорных авторов явно заключалась в том, чтобы “расцветить” историю за счет вымысла. Характерно включение в дастан “Шейбанихан” рассказа о Хуршидай, бытовавшего и отдельно, в качестве сказки. Еще в большей степени сдвинут в сторону легендарно-приключенческого жанра дастан “Тулумбий” (“Эдига”). Кроме имен исторических личностей, исторического материала в нем уже никакого и не осталось. Проявляющаяся в этих дастанах тенденция является, в сущности, общей для фольклора. На их примере можно видеть, как исходный материал реальных исторических фактов, изначально, вероятно, служивших основой всякого фольклорного повествования, постепенно, в процессе складывания идеальных или во всяком случае идеализированных образов, замещался плодами народной фантазии.

С другой стороны, так называемые новые дастаны, положившие в основу более или менее близкие к ним по времени исторические события, несмотря на неизбежную, в силу использования традиционных фольклорных приемов, трансформацию этой исторической основы, - в целом все же сохраняют черты исторической реальности в обрисовке истории и ее деятелей. Нечто подобное, очевидно, было и в древности: такой была молодость и нынешних старинных дастанов, которую мы не застали. Новые произведения узбекских народных поэтов создавались, как и некогда, в процессе устной импровизации. Но для этого требовалось, конечно, владение всеми “тайнами”, всем арсеналом дастанного ремесла. И действительно: новые дастаны удавались лишь выдающимся народным мастерам. С их индивидуальными творческими усилиями, поэтическими находками органично соединялось наследие многовекового коллективного творчества народа.

В репертуаре ведущих сказителей заметное и важное место заняли в нашу эпоху автобиографические дастаны - такие, как “Автобиография” Эрагаша Джуманбульбуль-оглы, “Мои дни” Фазыла Юлдаша, “Счастливые поколения” Ислама Назар-оглы, “Дни мои” Абдуллы Нурали-оглы и другие. О существовании в прошлом такого рода дастанов у нас сведений нет, но можно полагать, что тот или иной выдающийся сказитель создавал в конце жизненного пути такие поэтические воспоминания - своего рода “поучения” молодым. Не случайны же в репертуаре сказителей терма вроде “Моей домбры”, “Что бы мне спеть?”, “Дней моих”, не случайно возникают и образы древних эпических певцов в некоторых фольклорных произведениях (Коркут-ата, Соппаслы Супира-джирав и других), не случайно сложился и типический персонаж - тип бахши в некоторых дастанах (а “Юсуфе и Ахмеде”, “Хирман далли”, “Ашике Айдине”, “Ашике Албадане”, “Наджаб оглане” и других), да, наконец, характерно и само существование дастанов о поэтах - “Мулла Гайиб”, “Махтумкули”, “Алланазар Алчибек”... Все это - как бы следы существования в прошлом автобиографических или по крайней мере биографических дастанов о мастерах народно-эпического жанра. Возможно, как сугубо личные, от первого лица исполнявшиеся произведения, автобиографические дастаны не переходили от певца к певцу, использовались или как-то учитывались в других вещах лишь их фрагменты. “Собственный жизненный путь” сказителя, пусть даже изображаемый, как в известных нам новейших автобиографических дастанах, на фоне своего времени, своей эпохи, не мог, по-видимому, стать предметом наследования другими певцами, оказывался лишь эталоном для подражания. И со временем эти не повторяемые тренированной памятью исполнителей, не возобновляемые автобиографические дастаны должны были, конечно, утрачиваться. Интерес же - по крайней мере для исследователей - они представляют огромный, т.к. приоткрывают дверь в творческую лабораторию: в тайное тайных певца-сказителя.

Узбекский народный дастан прошел длительный путь исторического развития. Эпоха становления древнего тюркского эпоса где-то граничит с эпохой саков и массагетов. Эпические произведения тюркского фольклора, предшествующие “Алпамышу”, вполне могли соседствовать и даже сосуществовать во времени с темя эпическими глыбами, от которых сегодня остались лишь осколки, - с “Томарис” и “Шираком”, “Сиявушем”, “Зариандром и Одатидой”, “Искандером” да и со всем тем, что сегодня рассматривается как тюркское и персидское или общее персидско-тюркское наследие.

Эпоха же с конца XVII по XX век была периодом интенсивного развития уже традиционного эпоса, устоявшегося в своих формах, приемах, фабульных канонах, идейном настрое. При этом сотни и сотни сказителей, участники и творцы этого процесса в меняющихся социально-экономических условиях развивали унаследованные традиции, вносили свои поэтические новшества, совершенствовали и, с другой стороны, окончательно канонизировали образную систему, арсенал постоянных тропов; происходило жанровое разветвление дастана, размежевание разновидностей - и в то же время объединение дастанов в тематические циклы, иногда необозримо громадные. Иными словами, хотя создавались и новые дастаны, и новые комбинации фабульных мотивов, новые сюжетные схемы, - это была эпоха уже главным образом традиционного бытования народного эпоса.


Назад