Узбекская литература

1671 marta o'qildi
Захириддин Мухаммад Бабур

Я наперсницы, кроме души своей, — не нашел,
Бескорыстней, чем сердце свое, — друзей не нашел.

В человеческом сердце я столько ран не видал
И сердечного плена нигде страшней не нашел.

ГАЗЕЛИ

1

Я наперсницы, кроме души своей, — не нашел,
Бескорыстней, чем сердце свое, — друзей не нашел.

В человеческом сердце я столько ран не видал
И сердечного плена нигде страшней не нашел.

Поневоле терплю я разлуки ад: сам себя
Я достойным для рая свиданья с ней не нашел.

Что же делать? Отправлюсь опять стучать в этот рай,
Хоть нигде неприступных таких дверей не нашел.

Приучись без подруги своей век прожить, о Бабур,
Если верности ты на земле на всей не нашел.

2

Я без тебя весь пожелтел, словно осенний листок поблек.
Щеки твои — алый тюльпан, строен и тонок стан-стебелек
.
Как ты горда, роза моя, как равнодушна к боли моей!
В прах я упал к милым ногам, словно осенний желтый листок.

Роза моя, вечно цвети, — славен тобою жизни цветник.
Не увядай, хоть бы меня ветер печали на смерть обрек.

Кровь моих слез, лица желтизна людям, как осень, стали страшны,
Но от людей сам я давно, слава аллаху, очень далек.

Что за судьба выпала мне? Каждый находит счастья звезду,
Неба тетрадь я излистал — этой звезды найти я не мог.

Что мне хула, что мне хвала, что мне, Бабуру, мненье людей?
Цену познав злу и добру, в мире земном я так одинок!

3

Клятвы твои, твои обеты — где это все?
Ласки твои, любви приметы — где это все?

Я от тебя ушел в смятенье — вспомнила ль ты,
Где твой Меджнун, где страсть поэта? Где это все?

Речи твои лекарством были скорбной душе.
Где же теперь лекарство это? Где это все?

Как же тобой забыт так скоро бедный Бабур?
Клятвы твои, любви обеты — где это все?

4

О, приди! Жить в могиле разлуки до каких мне пор без тебя?
О, доколе еще этой муки мне терпеть позор без тебя!

Если б снова сверкнули два солнца, два глаза твоих предо мной!
Пусть ослепну, от света, но только б не потух мой взор без тебя.

Если б кудри твои мне увидеть — и смятенным стать навсегда!
Но мечта затевает напрасно против яви спор без тебя.

Я люблю тебя так, что вошел бы даже в ад с тобой, словно в рай,
Но и в рай не заманишь Бабура: наслажденье — вздор без тебя!

5

Не зевай, виночерпий, весна коротка — торопись!
Дай вина покраснее, но из погребка торопись!

Не дано человеку в свой завтрашний день заглянуть —
Если жив ты сегодня, будь весел пока — торопись!

В том свиданье блаженство, когда ты с любимой вдвоем:
Без соперника встреча легка и сладка — торопись!

Против силы печали — одно только средство, Бабур:
Пей вино и рассеять печали войска торопись!

6

Весело мы пировали вчера! Всем на пиру таком хорошо!
Очень приятные гости сошлись, каждый мне был знаком хорошо!

Благопристойно беседа велась, не было глупых, путаных слов,
Здравицы произносились красно, кто-то блеснул стишком хорошо,

Хоть не заморское было вино, крепость его отменна была.
Время бежало между одним и меж другим глотком хорошо.

Музыка, пение, сласти, вино, — не было недостатка ни в чем.
Не было скуки! Устроен был пир истинным знатоком хорошо.

Люди хмелели, шумели, у всех пьяной слезой туманился взгляд.
Эти — от хохота плачут, а те — давятся жирным куском... хорошо!

Стали друг друга по-пьяному чтить, лбом об лоб усердно стуча.
Спутались головы, ноги... Весь дом вертится кувырком... хорошо!

Новая полночь настала — гостям время пришло идти по домам.
Трезвому — лучше в седле восседать; если подвыпил — пешком хорошо.

Я же, собой не владея, уснул, чувствую — кто-то будит меня:
Месяцеликая пери, чей взгляд все мне открыл тайком хорошо!

Милые гости, простите меня, если сболтнул я глупость вчера:
Выпил Бабур. И царю простаком стать порой под хмельком хорошо!

7

На чужбину заброшен, жестокой судьбой угнетенный прошу:
Помяни хоть в молитве меня — от тебя отлученный, прошу.

Беззаветность любви, безграничную верность тебе доказав,
Только памяти доброй твоей, злой разлукой казненный прошу.

Если в бездну страдания ввергнул меня мой китайский кумир,
Вся надежда на бога — и воли его благосклонной прошу.

Мне в разлуке ни радости нет, ни забвенья хотя бы на миг.
Без любимой не жизни, а смерти, смертельно влюбленный, прошу.

Моему кипарису привет от Бабура снеси, ветерок.
Прах пред ним поцелуй — так я, заживо здесь погребенный, прошу.

8

Пришла весна — и снова степь, как райский сад, цветет.
Кто наслаждался и зимой и летом, счастлив тот.

О чем дутар звенит, о чем поет певец? Пойми:
Они сулят блаженство тем, кто сбросил груз забот.

Любимая, ты — Мекка мне, тебе поклоны бью.
Молчи, ханжа! Твои уста — источник нечистот!

Не только нежность, но и гнев любимой, даже брань —
Благодеянье для тебя, о сердце-сумасброд!

9

Кто больше, кто был жесточе судьбой избит на земле?
Кто больших, горших изведал ее обид на земле?

Я вновь тобою унижен, соперник мой вознесен,
Но в мире ложь торжествует, правда скорбит на земле.

Несправедливое солнце! Чем ты меня воскресишь?
Найдется ли благородство, верность и стыд на земле?

Едва познал я влюбленность, свою увидел я смерть.
Какой же страх еще больший меня устрашит на земле?

Пойми, что недаром жаждет иного мира Бабур:
Какой услады напиток не ядовит на земле?

10

Я узнал тебя, украшенье вселенной, — увы, зачем?
Отщепенцем стал, жалкой тварью презренной — увы, зачем?

На ветвях любви лишь раскаянье зреет, обида, боль.
Я открыл тропу в сад любви вожделенной — увы, зачем?

Ни очей ее, ни речей, ни улыбок не знать вовек!
Даже слово «страсть» в жизни, тягостно бренной, — увы, зачем?

Так займись, Бабур, чем угодно, отныне — забудь любовь!
Хмель надежд и похмелья чад неизменный — увы, зачем?

11

О какой клевете говорить? Все дела соперников — ложь.
И какую мне рану открыть? Ты меня изранила сплошь!

На какие блужданья роптать всей моей заблудшей судьбе?
Колеса злоковарных небес ты с кривых путей не сведешь.

О какой мне поведать тоске, о каком опасенье кричать?
Кровожадной разлуки рука ведь уже вонзила свой нож.

Если в собственном даже краю ты забыто милой своей,
На чужбине, о сердце мое, неужели верность найдешь?

Что соперников злоба тому, кто от милой так пострадал?
Если роза так больно язвит, то чего от терния ждешь?

12

Как лепестки розы, полно сердце мое все кровью до дна,
Весны придут, весны пройдут, — сердца весна, увы, не видна!

Выйду весной в сад погулять без лукобровой пери моей,
На кипарис только взгляну — будто стрелу вонзила она.

Что мне весна, что мне цветы? Кудри любимой — как гиацинт.
Роза — лицо, стан — кипарис, вся, как весна, — мне пери одна!

Трудно снискать милость ее, радости встреч ты с нею не жди.
Но за одну встречу легко может быть ей вся жизнь отдана.

Вкруг головы пери своей в жизни порхать ты думал, Бабур.
Труп мой несут мимо нее — роза в окне рыдает, бледна.

13

Клянусь, что и день в разлуке мне быть с тобой нелегко.
Но ладить с тобой, как с темной моей судьбой, нелегко.

Твой нрав прихотлив, ты очень резка, а я сумасброд,
И чести мужской униженной стать рабой нелегко.

Что плач мой, что стон, коль счастье мое, как мертвое, спит?
Не только мольбой — его разбудить пальбой нелегко.

Сто тысяч врагов повергнуть во прах нетрудно, Бабур!
Прожить без любви, будь ты и герой любой, нелегко.

14

Что о судьбе думать моей? Слишком всесильна печаль.
Где же приют сердцу найти? Ехать в какую мне даль?

Пьяный вертеп, божий ли дом — все предо мной на замке.
Здесь постучусь, там постучусь — разве бездомного жаль?

В мире земном что мне сказать жалкой породе людской?
Слушать их речь? Но человек — или невежда, иль враль.

Что тебя ждет в мире земном, лучше, Бабур, не гадай!
Что суждено, то суждено! А в размышленьях — печаль!

15

Я томлюсь, зачарован твоим разноцветным платком,
Душ томящихся нити, наверное, собраны в нем.

К розам щек он порой приникает, и не потому ль
Он зовется «сплетающим розы» и «роз цветником»?

Он с лужайкою схож, что фиалками сплошь заросла,
Где колючек лишенные розы теснятся кругом.

Сотням — скорбь, сотням тысяч — безумье принес твой платок,
Ибо он твоих губ не однажды касался тайком.

О подруга, к мечу привяжи свой платок, и тогда —
Не беда, если сердце мое ты разрубишь клинком!

Будет счастлив Бабур, если даже, мелькая вдали,
На него твой платок лишь повеет слегка ветерком.

16

Пусть эта любовь сулит одно лишь страданье мне,
От милой не отрекусь — больней расставанье мне!

Как быть с подругой такой? Другому она верна,
Неверностью отравив существованье мне.

Что странного в том, что я мгновенно безумным стал?
Ведь послано вдруг судьбой такое созданье мне.

О лекарь, немощь моя все горше от горьких слез,
Увы, даже воздух здесь стесняет дыханье мне.

Ты видишь: недуг любви таится в душе моей,
И ты исцеленье дать не в состоянье мне.

Возлюбленного выбирать подруга сама вольна,
Сердиться в конце-концов нет основанья мне.

Бабур, ты во все глаза глядишь на ее тропу:
О, если бы хоть одно досталось свиданье мне!

17

О, если и в день свиданья я сломлен судьбой моей,
Не диво, что ночь разлуки мне смерти самой страшней.

И радуясь, помни, сердце, что кудри ее черны,
Ты черных ночей разлуки бойся в дни встречи с ней.

Ты в пасти дракона, помни; с опаской всегда смотри
На ямочку подбородка — колодца казни грозней.

Ведь если забыт тобою бутон этих алых губ,
От раны какой кровавой ты стала розы красней?

Наверное, весть от милой подобна чуду Исы:
Душа возвратилась в тело, что мучалось столько дней.

Не родинки под кудрями пленяют тебя, Бабур:
То зерна в силке для поимки птицы души твоей.

18

К чему мне райский кипарис, когда твой стан передо мною?
Что с гиацинтом делать мне, плененному кудрей волною?

Кто станет воду Хызра пить, когда уста твои так близки,
И кто Мессии речь сравнит с твоей беседою живою?

Придя к влюбленному, его предметом зависти ты сделай,
Как возбуждаешь зависть ты в подругах, славных красотою.

На шумных пиршествах, в толпе, вдали от нас ты веселишься,
Но, радости вкушая хмель, — и нас ты вспоминай порою.

Что мне людских насмешек яд — ведь есть услада уст любимых,
Чья влага может оживить плоть, разлученную с душою?!

В любви позора не страшись. Чтоб зваться истинным влюбленным,
И честью ты пренебреги, и доброй славой, и молвою!

Бабур, ты, словно соловей, нашел приют у этой розы,
Так пой же, если ты избрал себе пристанище такое!

19

Избавился от мира я: мне смертный сон послал творец.
Когда соскучитесь, друзья, я вам приснюсь, ваш друг-певец.

Подвижничество, распри, труд — какая это суета!
Какой бы ни была судьба — у жизни есть один конец.

Сей измельчавший, бренный мир, пойми, не стоит наших слез,
Утрату жалких благ земных оплакивает лишь глупец.

О сердце, кто еще в наш век, как я, испытан мерой мук,
И так измучено, как ты, какое из людских сердец?

Ни на мгновенье, о Бабур, не отдыхал ты от людей;
Умру — тогда я, может быть, от них избавлюсь наконец.

20

Эй, кравчий, шевелись живей! Всю эту ночь, не затихая,
Пусть влагой пламенной твоей кипит пирушка озорная.

Подай нам чистого вина, ведь полночь лунная ясна,
Сияй, лучистая луна, будь радостной, душа хмельная!

Забудь о горестях земли, веселья келью насели,
Сердца друзей возвесели звучаньем чанга, пеньем ная.

Все громче пьяный шум и смех, остановиться, право, грех:
Всех напои, свали нас всех, за чашей чашу подавая!

Но оглянись, Бабур, вокруг: где твой доброжелатель, друг?
Где тучка вешняя, что вдруг могла б, как ты, всплакнуть, вздыхая?

21

Того, кто месяцы и годы скорбит, чей горек путь,
Ни Новый год, ни праздник долгий не веселит ничуть.

Когда ты вынужден из чаши судьбы лишь кровь глотать,
Хоть осуши Джамшида чашу — услады не вернуть.

Не говори мне, собеседник: «Твоя страна», «Твой друг»,
Пойми — мне чужды люди мира, враждебна мира суть.

К чему мне Новый год без милой? Что праздник без тебя?
Мне год любой и месяц — праздник, лишь ты со мною будь!

Когда б рыдал Бабур в разлуке — сложил бы песню мир
Из гулких стонов, тихих вздохов, потрясших эту грудь.

22

Душе моей не были в жизни веселье и радость даны;
Не трать на печаль ни минуты, ни часа короткой весны!

Увы, моей жизни монета катилась печали путем,
Мне были разлука, чужбина, удары судьбы суждены.

Извивы кудрей вспоминаю — и пламенных вздохов дымы,
Крутясь, извиваясь, восходят из уст, даже ночью видны.

Покамест красавица эта еще благосклонна ко мне,
Ни с кем не хочу я общаться — зачем мне Адама сыны?

Бабур ото всех отвернулся к подруге лицо обратив:
Ему в целом мире отныне другие друзья не нужны.

23

Я обезумел от любви, не в силах скрыться никуда,
Среди влюбленных ни один не знал подобного стыда.

Благочестивым подражать пытался в жизни я не раз,
Но лишь безумием своим я в мире славился тогда.

С моей любимой разлучен, лишь кровь я приучился пить,
И мне отрада от вина теперь воистину чужда.

Шейх запретил стихи писать, пока я зрелость не обрел.
С таким незрелым стариком ну просто сущая беда!

Не диво, если дурачком Бабура сделает любовь,
Известно: мудрость и любовь не совпадают никогда.

24

Тюльпан и зелени узор — ланиты нежные с пушком.
Газель среди тюльпанов гор — твой глаз, блистающий огнем.

Твоим сияньем смущены, все гурии вокруг грустны,
Не так ли ясный диск луны туманным обведен кружком?

С другими ты была мила, со мною — жестока и зла,
Другим ты верною была, а мне — то другом, то врагом.

Страданий я познал предел, с тобою сон мой улетел,
Печаль и слезы — мой удел, пока чернеет ночь кругом.

Страница моего лица вся в строчках слез, им нет конца;
Взяв их для этого столбца, Бабур воспел тебя стихом.

25

Гонец мне доставил письмо, и меня воскресил твой листок,
Как будто приказ оживить сумасброда прочел я меж строк.

Без солнца лица твоего и без жемчуга сладостных уст
Из глаз моих слезы бегут — драгоценных жемчужин поток.

Зачем ты укрыла свой стан под волною душистых волос?
Ты пряди свои подбери, чтоб лицом любоваться я мог.

Вдали от пьянящих очей я к вину пристрастился, друзья,
И твердо теперь заучил я дорогу одну — в погребок.

Свечою твоей красоты обожжен безнадежно Бабур.
Когда же ты вновь прилетишь покружить надо мной, мотылек?

26

Из-за черных кудрей нет мученьям предела опять,
Из-за черных бровей жизнь моя потемнела опять.

М ребенку прелестному сердце вручил, но боюсь:
Разобьет его это дитя неумело опять!

Сто дурных ее дел оглушили, о сердце, тебя,
Что ж теперь от нее ждешь ты доброго дела опять?

Дети камни швыряют в меня — ей нисколько не жаль,
И под градом камней я кричу ошалело опять.

Убежать бы Бабуру — но как от нее убежишь?
Из-за черных кудрей нет мученьям предела опять.

27

Без луноликой не светло от солнечного света,
Несладок сахар без нее, чья сладость мной воспета.

Без тонкостанной — кипарис мне грудь стрелой пронзает,
Без розоликой — нет у роз ни запаха, ни цвета.

Что стану делать я в раю? Хочу быть с нею рядом,
Зачем же мне другой приют в садах другого света?

Пусть голову из-за нее тебе, Бабур, отрубят,
Но невозможно оторвать от милой сердце это!

28

Мне красавица эта, чья плоть так нежна, — нужна,
Словно солнце, чьим светом душа зажжена, нужна.

Мне, упавшему ниц, не михраба священный свод —
Эта бровь, что искусницей насурмлена, нужна.

С головою, о сердце, простись, — иль влюбленных путь
Обходи, коль тебе непременно она нужна.

Всякий, павший к ногам ее, может к устам припасть,
Коль ему лишь могила для вечного сна нужна.

Что с того, что с тобой неприветливы все, Бабур?
Ведь тебе лишь улыбка подруги одна нужна.

29

Благо тому, кто, с милой простясь, край свой покинет,
В мире бродя, свободу избрав, страсти отринет.

Благо тому, кто к миру сему стал безразличен —
Ввысь ли его судьба вознесет иль опрокинет.

Силой нельзя душе навязать жителей мира,
Тот, кто живет вдали от людей, — бедствия минет.

Люди земли — враги и беда для человека,
Пусть даже кровь за них он прольет, горы раздвинет.

Краем родным обижен Бабур, милой обижен,
Благо тому, кто, с милой простясь, край свой покинет.

30

Если б я знал, что разлука убьет меня злая,
С милой до смерти я жил бы, печали не зная.

Адом пугают... Но перед пожаром разлуки
Адское пламя не больше чем искра простая.

Солнце мое и крупицы любви не дало мне,
Хоть я и слезы, как звезды, ронял, не считая.

Если она сто Лейли красотою затмила —
Я ста Меджнунам подобен, от страсти страдая.

Воду живую, о Хызр, ты весьма превозносишь,
Но не волшебней ли винная влага густая?

Если твой стих, о Бабур, слушать царица будет,
Каждое слово жемчужиной станет, блистая.

31

Когда позволишь, о душа, войти мне в благостный твой сад?
Увидимся ли мы с тобой, пройдет ли тягостный разлад?

Подруга, отвори уста — их свежей влаги жажду я,
Глаза открой и посмотри — меня околдовал твой взгляд.

Едва захочешь красотой померяться с моей луной,
О солнце, значит, близок день, когда настанет твой закат!

Ты, голубь, к ней несешь письмо.. Что, если к твоему крылу
Я сердце привяжу свое и с ним ты полетишь назад?

Исчез, как призрак, гибкий стан... Подруга, вспомни обо мне!
Бабур настигнет призрак твой и через тысячу преград!

32

Кинжалом пери, соглядатай, меня пугать не смей.
Сочту любой удар любимой удачею своей.

Я родину свою покинул, вокруг тебя кружусь;
Не будь жестокой к чужеземцу, скитальца пожалей.

Когда она, принарядившись, выходит из ворот,
Как сохранить я свой рассудок могу при встрече с ней?

В моей груди стрела застряла, о лекарь, погоди,
Не извлекай ее оттуда, не делай мне больней!

Ни разу не внимала роза твоим стихам, Бабур:
Какое дело гордой розе, что стонет соловей?

33

Как юродивый бьюсь о ворота твои головой,
Чтобы я не ушел, мне дорогу к свиданью открой!

Перед станом твоим стал расхваливать стан свой платан,
И садовник сломал, бросил в печь этот ствол молодой.

Ты меня умертвила намереньем встать и уйти,
Ты осталась — и, слава аллаху, я снова живой.

Я вручил тебе сердце, пока ты подругой была,
Мне теперь оно спутником стало, разбито тобой.

Целясь в сердце мое, лук бровей натянули глаза
И готова расстаться ресница-стрела с тетивой.

А когда эти кудри шальной ветерок растрепал,
Душу по ветру бросил и разум развеял я свой.

Горя цепь мне грозит или меч мое горло пронзит —
Но с дороги любви не сниму свой дозор боевой.

Глаз ее — мой убийца, а губы даруют мне жизнь,
О Бабур, весь иссох ты, хоть слезы и льются рекой!

34

Кому владычицы души, подобная моей, досталась,
Тот будет господом храним повсюду — что бы с ним ни сталось.

По улице ее брожу и умоляю: если богом
Забыт не буду, чтоб и здесь хоть память обо мне осталась.

Когда от милой ухожу — из сердца горе не уходит,
Когда я к милой прихожу — к ней в сердце не приходит жалость.

Зачем я от нее терплю обиды и несправедливость?
Гордячка склонностью к любви ведь никогда не отличалась.

Зачем, в слезах, я вновь и вновь стучусь в знакомые ворота?
От слез Бабура никогда ее гордыня не смягчалась...

35

Пусть речь твоя меня разит, как меч,
Спасают губы то, что губит речь.

Две пламенные розы щек твоих
Увы, до тла меня грозятся сжечь.

Я отдал бы все блага двух миров,
Чтоб взгляд своей владычицы привлечь.

Тоски по милой не стыдись! Тоска,
Как друг, не даст тебе в разлуке слечь.

Рассудок, воля от меня ушли,
Пора меня от страсти уберечь!

Пойми, Бабур, пушок ее ланит —
Письмо коварной, что не хочет встреч.

36

На этот мяч у ног и на човган в руках взгляните,
Вы на округлость щек, на кудри в завитках взгляните.

Взгляните: вот платан проходит по тропе, качаясь,
А вот ее скакун летит, взметая прах, взгляните.

Когда с ужимками на площади она гарцует,
Сто горемык за ней следят с тоской в глазах — взгляните.

Ужели должен я мишенью стать для стрел упреков?
Как много стрел ее ресниц сидит в сердцах, взгляните!

Она зовет: «Бабур, приди, поговорим!» Пришел я...
На то, как с правдой ложь сплелась в ее речах, взгляните.

37

Ты, чей лик — нарцисс, ты, чей стан — самшит,
Сколько мне еще нанесешь обид?

Мир не знал такой баловницы злой,
Шалой, озорной, скромницы на вид.

Мастерица лгать, мучить, привлекать,
Чтобы гнать и звать, позабыв про стыд.

Но тоска по ней всех обид больней,
Сердце все сильней по луне скорбит.

Слез, Бабур, не прячь... О кумир-палач!
Сладок этот плач, гнет не тяготит.

38

Где найдешь кипарис, этой пери прекрасной подобный?
Где найдешь лепесток, этой коже атласной подобный?

Много ль в мире сердец, бессердечней ее, безучастней?
Есть ли в мире глупец, мне влюбленностью страстной подобный?

Для души моей слабой зерно этой родинки темной
В дни разлуки закваске тоски ежечасной подобно.

Что мне рай, если я не найду у любимой приюта?
Эта улица — райской обители ясной подобна.

Не вино — пейте кровь на пиру, если там не найдется
Юный кравчий, шалунье моей сладкогласной подобный.

Оседлав скакуна, это солнце сжигает Бабура:
Жгучий ветер — скакун, пламя — всаднице властной подобно.

39

Слава аллаху! Радость пришла и мук не осталось.
Утро сближенья блещет, ночей разлук не осталось.

Стал я беспечным — я позабыл заботы и страхи,
Стал я веселым — горя и тьмы вокруг не осталось.

Отдохновеньем награждено усталое сердце,
Где его раны? Где мой былой недуг? — Не осталось!

Нет между нами больше преград. Медлить зачем же?
Было терпенье, стойкость была — их вдруг не осталось.

Счастлив Бабур, что, наконец, судьба нас связала,
И на судьбу жалоб теперь, мой друг, не осталось.

40

Не говори: «Ее стрела меня пытать пришла!» —
Она безжизненному жизнь, спасенье дать пришла.

Брось о лсивой воде болтать, уйди-ка лучше, Хызр!
Жизнь бесконечная ко мне, как благодать, пришла.

Объят простором дом ее... Простой ли это дом?
Вся синева небес к нему с высот блистать пришла.

В час ожиданья хорошо услышать чей-то крик:
«Подарок за благую весть! Она опять пришла!»

В час ожиданья хорошо услышать чей-то крик:
«Подарок за благую весть! Она опять пришла!»

Я умирал в тоске, но вдруг любимая моя,
Когда добычей смерти я готов был стать, пришла.

Вступил я, страстью изъязвлен, на путь небытия,
Где тьма скитальцев, в чьих сердцах любви печать, прошла.

Лишь в одиночестве ищи покоя, о Бабур!
Твоею плотью и душой скорбь обладать пришла.

41

Окончен пост, господь мне милость шлет:
Любовь пришла, и с ней пришел почет.

Я знаменит из-за любви к луне,
Чей стан — алиф, рубин — румяный рот.

Вдали от этих глаз, кудрей и губ
Я тенью стал, игралищем невзгод.

Сжигают сердце вздохи — этот вихрь,
Наверно, силу пламени дает.

Красавицей жестокой я сражен:
Начертан небом стрел ее полет,

Отчаян ли твой стон иль приглушен, —
Бабур стряхнуть не может пыль забот.

42

Та, что подругою души столь славною казалась,
Показываясь лишь на миг, — злонравной оказалась!

К ногам любимой голова моя клонилась низко,
А гордо поднятой еще недавно мне казалась.

Другой рассудка не терял из-за жестокой пери,
Но ей любовью та игра тщеславная казалась.

Раз существует в мире страсть, то праведность, смиренье —
Одни слова; что в них есть смысл — нам явно показалось.

Ну что поделаешь, Бабур! Врагом жестоким стала
Та, что подругою души столь славною казалась.

43

Повеял мира аромат от розы, что была грозна,
Смягчился у тюрчанки нрав — сыта жестокостью она.

Я думал: «Выйдет или нет ко мне красавица моя?»
И шел туда, где мне видна ее обители стена.

До пояса — волос волна, и стан твой, как волна волос,
Различья ни на волос нет — сплошная зыбкая волна!

Что лучше — спросишь ты — всего на свете? Я тебе скажу:
Кебаб, вина хмельной язык и милый лик, что, как луна.

Ты говоришь, что обрела молитвенника за себя,
И это, мол, бедняк Бабур, чья жизнь надежды лишена.

44

Розу мою, чей стан — стебелек, где я найду?
Губы-бутоны, тюльпаны щек где я найду?

Слезы досады — крови ручьи гурии льют;
Юную пери, счастья залог где я найду?

Светом во мраке льется в глаза ее красота,
Темною ночью свой огонек где я найду?

Раньше, бывало, в полночь ко мне вдруг прибежит;
Нет ее нынче, след ее ног где я найду?

«Пренебрежете — мне говорят, — ты избери!»
Волю, чтоб выбор сделать я мог, где я найду?

Если разлукой сердце мое в кровь превратишь,
Вновь для тебя в груди уголок где я найду?

45

Ну что б тебе о милом вспомнить вдруг?
Поверь, что прежний друг — твой нежный друг.

Мне грустно, стал я дальним для тебя,
Ты сделала печальным мой досуг.

Шипов у роз не видит человек,
Обиды сглаживает боль разлук.

Я заболел от блеска глаз твоих,
Ты их закрой — мой облегчи недуг.

Я сердце отдаю тебе, хотя
Есть в мире множество других подруг.

Я думаю: «Хотя бы раз пришла!»
Не забывай так скоро жертву мук.

Бабур! Влюбляясь в стройный кипарис,
Сперва взгляни на виселицы крюк.

46

Из жемчужин величья венец — не мое украшенье,
Хватит, что подо мною подостлана пыль униженья.

Если сердце гнездится в груди — как могу не гореть я?
Если уголь во мне — не могу я не чувствовать жженья.

Розоликая гурия с грудью, как белая роза,
Отняла у меня и терпенье, и соображенье.

Я пронзенных клинками ресниц ее вижу... О боже!
Пусть пронзят и меня те кинжалы в любовном сраженье!

На гнедом скакуне пролетела она, словно ветер,
Древо жизни моей повалило той бури движенье.

Все в сокровищнице красоты ее блещет, как роза.
Иль то пламя дракона? Жестокой души отраженье?

Распивая с ней утренний кубок, друзья, не забудьте:
Кровь я ночью безлунной глотаю, ища утешенья.

Так иль этак, Бабур, не отказывайся от веселья;
Разве стоит грустить, если жизнь наша только мгновенье?!

47

Время весны, близость подруг, дружеский круг бесед;
Муки любви, спор о стихах, за чарой с вином рассвет.

В пору весны в чаре вина тайные чары есть,
Благо тому, кто допьяна хмелем таким согрет.

Если, пройдя муки любви, к близости с милой придешь,
Пусть твоя боль длилась сто лет — сгинет разлуки след!

Очень хорош дружеский пир, спор о стихах друзей,
Стоит чего каждый из нас — сразу же видит свет.

Коль совпадут сроки трех дел и обстоятельств трех,
Помни, Бабур: выше, полней радости в мире нет!

48

Сердце сжалось в бутон, не влечет его дивный цветник,
И средь роз не раскроется избранный горем тайник.

Не толкуй мне, садовник, о разнообразии роз,
Ни к чему они кровоточащему сердцу, старик!

Стоит мне, разлученному с милой, на розу взглянуть —
Сто шипов мне вонзаются в грудь и немеет язык.

Сотой доли твоей красоты не могли б описать,
Если б даже сто лет восхваляли твой стан и твой лик.

Я шипами разлуки, о роза, истерзан вконец,
Нет, с тобой не расстанется больше Бабур ни на миг.

49

О спине, что, как брови любимой согнулась давно, — говорить?
Что мое бытие, словно кудри любимой темно, говорить?

О душе, у которой разлука и мир и покой отняла,
Иль о раненом сердце, что гибельной скорби полно,— говорить?

В ясный день — дотемна ль толковать мне о горе своем?
В бесконечную ночь — до утра ль все одно и одно говорить?

Кто меня свел с ума — не расспрашивай... Или я должен о той,
У кого хмель — в очах, смысл — в речах, губы, словно вино, говорить?

Еженощно я звезды небес пересчитываю до зари,
Но, Бабур, о занятии этом, быть может, смешно говорить?

50

Открыв лицо, ты губишь нас, луна,
Безмерного тщеславия полна.

Твой стан — алиф, а брови — лук, и мной
По праву ты луною названа.

С тобою рядом кипарис — хромец.
А роза ярких красок лишена.

Лук натяни, пусти свою стрелу —
В моей груди найдет приют она.

Сто тысяч бед из-за тебя терплю,
А радость не случилась ни одна.

Ты прячешься — сто раз вздыхаю «ах»,
Сто раз — «увы», когда с другим нежна.

Не улыбнется мне свиданья день,
Хотя всю ночь Бабур провел без сна.

51

Недуг мой по моим глазам подруга знать должна,
И помощь, вняв моим слезам, мне оказать должна.

Раз ей принадлежат мой ум, и сердце, и душа,
Скажи ей, ветер, пусть придет: она их взять должна.

Другие неразлучны с ней — лишь я свиданья жду,
А ведь она в любви не мне — им отказать должна!

Коль сердце глупое совсем не ценит счастья встреч,
Меча разлуки злая сталь грудь растерзать должна.

Я счастлив — молвила луна: «Бабура знаю я».
Еще бы! Своего раба царица знать должна!

52

Душе веселья вдохновенье нужно,
Забывших нас — предать забвенью нужно.

Водой веселья розу орошая,
Глушить побеги огорченья нужно.

Зря не скорби, — и так уж скорби много,
Искать в утехах развлеченье нужно.

Подвижничество душу тьмой объемлет,
Ей жаркой страсти озаренье нужно.

Бабур, не позволяй терзаться сердцу,
Ему свободы упоенье нужно.

53

На небо — солнце, на коня — ты всходишь, свет струя,
С тобой сравнится ль солнце дня, с конем — небес края?

Войди же в сердце, раз ты грудь мне рассекла; смотри —
Ведь очи — окна, рана — дверь от твоего жилья.

Серебролистый стебелек, в цвет розы облачась,
Не так сиял бы, как в шелку сияет плоть твоя.

Пусть для тебя соперник мой достойней и милей,
И я не плох, но не такой, как ты, любовь моя.

В том, что ты всем внушаешь страсть, не виноват Бабур,
Будь я таким, как ты, — и ты себя вела б, как я.

54

Глупое сердце во прахе лежит пред тобой, помни;
Грустное, жаждет оно твоей ласки скупой, помни.

Ты и в минуты веселья, коснувшись рукой чанга,
Стан мой, согбенный печальной судьбой, вспомни.

Сердца владычица! Пыль бесконечных забот с сердца
Можешь развеять ты песнею чанга живой, помни.

Где же подруга, Бабур, чтоб по струнам тугим грянуть?
Оземь ты грянь головой — вот удел ныне твой, помни!

55

Заемной мыслью ты блестишь, но знай, что это ложный свет,
А жизнь, когда ты жить спешишь, не жизнь, а жалкий пустоцвет.

Аллах велик! О дивный лик!.. Какие брови и глаза!
Пред ними меркнет разум мой, в груди для сердца места нет.

Жестокости любой прием до тонкости тебе знаком,
Но ты считаешь пустяком любви и верности обет.

Я солнцем твоего лица и опален, и потрясен,
Я в новолуния бровей влюблен, их стрелами задет.

Вдали от самого себя, в хмельном дурмане, в забытье,
Бабур, ты тратишь столько дней и столько месяцев и лет...

56

Свиданья отменяет все снова, снова, снова,
Разлукой превращает влюбленного в больного.

Как, не любя, понять ей: не то я, что другие —
Мой вздох скрывает рану и прячет муку слово.

Но если во вселенной и есть свиданью место —
Мое признанье будет отвергнуто сурово!

Что толку, о подвижник, в посте и покаяньи,
Когда любви и веры подорвана основа?!..

Не ждите исцеленья для бедного Бабура —
Спасти меня способен лишь зов ее медовый...

57

Сокрытое горе я разоблаченным не сделал,
И явную боль — облегчив ее стоном — не сделал.

Но глаз моих дети — слезы про все разболтали,
Хоть их я владыками в сердце смятенном не делал.

Любви ее радость ко мне не являлась, покуда
Я сердце наукою мук умудренным не сделал.

Где жемчуг зубов ее? Сам я — каких только ссадин
Зубами на теле моем истомленном не сделал!

Бабур, на судьбу ты не плачься — к чему эти стоны?
Ведь ими ты сонное счастье бессонным не сделал!

58

Милой ноги целуя, вознесусь головой к небесам.
Ты возьми мою руку — руку счастья поймаю я сам.

Даже падая, буду за одежды цепляться твои,
Я умру, если к этим припадать перестану стопам!

Юной пери отвергнут, я старею, влюбленный в нее,
Лучше смерть, чем, тоскуя, приближаться к преклонным летам.

Тайну сердца прошу я начертать на могильной плите,
Чтоб любовь к луноликой о себе говорила и там.

Не рычи на Бабура, собака подруги моей:
С кем еще на чужбине я могу предаваться мечтам?

59

Из-за любви к тебе, недружелюбной, и я бездомным стал;
Нет, не «бездомным», — я скитальцем в мире скорбей огромном стал.

Не поцелуешь — потеряю душу в пути; ведь я теперь
Бродить в краю небытия безмолвном, пустом и темном стал.

Я об устах луны спросил, и сразу их тайну разгадал,
Смотрите, сведущим каким я в деле головоломном стал!

В служенье лукобровым, тонкостанным я постоянным был,
И все-таки живой мишенью стрелам их вероломным стал.

Над повестью про бедного Фархада смеялся я, но вот
Свою Ширин увидел я, и схожим с Фархадом, скромным стал.

Что удивительного в том, что счастья не испытав, Бабур,
От горестей разлуки слабым, совсем никчемным стал?!

60

Твой гибкий стан, пушок ланит, твой ясный глаз, прекрасный лик —
Мой кипарис, мой базилик, живой нарцисс и роз цветник.

Из-за рубина уст твоих, походки, красоты, речей —
Душа светла, глаза горят, красноречив и смел язык.

Моей шалуньей озорной замучен я, ошеломлен,
Я еле жив, а в ней кипит веселой живости родник.

От безысходности судьбы, из-за бесплодности мольбы
Я плачу, жалуюсь, кричу, я, опечаленный поник.

Из-за превратностей любви, скитальчества в чужих краях,
Я — как Меджнун, моя родня -~ беда, удел мой — скорбный крик.

Для стрел твоих, красы твоей, для мук и для любви к тебе —
Бабура тело — цель, глаза — жилье, грудь — сень, душа — тайник.

61

Разве я у возлюбленных верность, смиренье видел?
Кто мне скажет, что гурий, не склонных к измене, видел?

Любовались глаза мои прелестью этой пери,
Кровь из них полилась — мир я словно в затменье видел.

Суждено ли мне, господи, чтоб еще в этой жизни
От «покоя души» я покой — не мученье — видел?

Смотрит кровоточащее око, а в сердце — горе...
Ах, зачем каждый день горя этого тень я видел?

О Бабур, не надейся найти постоянство в людях:
В обитателях мира кто верность, смиренье видел?

62

Хорошо, что я снова увижу тебя, мой цветок,
Хорошо, что лицом своим пыль я сотру с твоих ног.

Не болтай: «На тебя и не смотрит подруга твоя!»
Не пугай — от нее и не это стерпеть бы я смог.

Пусть ко мне ты была и придирчива и жестока,
Я тебя не отвергну — я верность подруге сберег.

О, когда я свиданья вином на мгновенье упьюсь?
От похмелья разлуки уже я совсем изнемог.

Ввергнут в пламя тоски, я ищу утешенья в вине:
Может быть, я залью тот огонь, что разлукой разжег?

63

Настало время уходить, покинуть старый кров,
Иди, куда глаза глядят, избавлен от оков.

Вдали от суеты мирской я стать святым хочу.
Доколе унижаться мне перед толпой глупцов?

Они преследуют меня... О, если бы навек
Не видеть человечьих лиц, людских не слышать слов!

Больное сердце не кори за бегство: ведь оно
Не так безумно, чтоб его я запер на засов!

Не говори: «Постой, Бабур,'куда тебя несет?»
А что п<


Назад