Узбекская литература

1559 marta o'qildi
Алпамыш. 1.3 Песнь третья

 Из десяти тысяч юрт своего племени выбрала Барчин десять джигитов-гонцов; из многочислен¬ных коней, пасшихся на девяноста пастбищах, выбрала она десять коней, — снарядила их — и такое письмо написала Алпамышу:

Алпамыш. 1.3

Песнь третья

 Из десяти тысяч юрт своего племени выбрала Барчин десять джигитов-гонцов; из многочислен¬ных коней, пасшихся на девяноста пастбищах, выбрала она десять коней, — снарядила их — и такое письмо написала Алпамышу:

 «Барчин твоя, прибывшая в страну калмыцкую, которая находится на расстоянии шестимесячного пути от родного Конграта, очутилась в руках сильного врага. Девяносто батыров калмыцких замуж меня взять хотят, угрожают мне. Удалось мне отсрочку получить от них на шесть месяцев. Если имеет еще Алпамыш* надежды на меня, пусть, не мешкая, приезжает за мной, а если нет — пусть развод пришлет, чтобы знала я, как судьбой своей распорядиться».Вручила она послание свое десяти джигитам, счастливого пути пожелала им, такое слово сказав: — Полная луна сиянье льет вокруг.

 Лучник в бой берет свой самый лучший лук…

 Чужедальний край — земля горчайших мук.

 Выручить Барчин придет далекий друг…

 Я желаю вам в пути не ведать бед,

 Родине прошу мой передать привет,

 Коккамышским водам, всем родным местам,

 Нашему народу, что остался там,

 И привет особый другу школьных лет!

 Скажете: такой красавице, как я,

 Никакого нет от калмыков житья, —

 Плачет и горюет Барчин-ай твоя!

 Вас, мои гонцы, прошу я об одном:

 День и ночь скача быть дальше с каждым днем.!

 Да хранят чильтаны вас в пути степном!

 Провожая вас, я слезы ливнем лью,

 На чужбине злой, в постылом мне краю,

 Близких вспоминая, всю родню свою,

 Что живет в краю Байсунском, как в раю.

 Одиноко я меж недругов живу,

 Друга нет, — кого на помощь призову?

 Голову теряю, мучаюсь одна,

 Тяжкий гнет калмыцкий я сносить должна,

 На полгода лишь отсрочка мне дана.

 Участь Ай-Барчин поистине страшна!..

 По пути к родной Байсунской стороне

 День и ночь скакать вы обещайте мне.

 Всем большим и малым, всей моей родне

 Скажете, как тяжко на чужбине мне.

 Дяде-бию эту сообщите весть:

 Стать мне калмыку женой угроза есть, —

 Не хочу в плену безвременно отцвесть!

 Плачет мать моя — ей утешенья нет,

 У отца в очах померк от горя свет,

 Да простятся мне ошибки юных лет!..

 Мчитесь же, мои послы, в родной Конграт,

 Выручить меня народ мой будет рад, —

 Там друзья мои, сестра моя и брат.

 Поспешите же, гонцы, в Конграт родной,

 Чтобы сбылось все, замышленное мной!..

 

От Барчин письмо захватив,

 На коней горячих вскочив,

 Густо пыль дороги всклубив,

 Скакунов своих горяча,

 Их сплеча камчами хлеща,

 Гикая на них и крича,

 Десятеро тех смельчаков

 Едут из страны калмыков.

 Скачут их тулпары, фырча,

 Радуя сердца седоков,

 Держат путь джигиты в Конграт.

 Рвением посольским горят,

 Скачут дни и ночи подряд, —

 Так между собой говорят:

 «Надо, — говорят, — поспешить!

 Головы хотя бы сложить,

 Службу Ай-Барчин, сослужить!»

 У кого за близких печаль,

 Близкою становится даль…

 В край Конгратский скачут послы, —

 А пути в Конграт тяжелы:

 Горные крутые узлы,

 Тропки — еле-еле пройти,

 Страшные ущелья в пути.

 Сколько гор могучих прошли,

 Через сколько круч перешли,

 По пескам сыпучим прошли!

 То в горах застигнет зима,

 То в пустыне накроет тьма.

 Сколько раз теряли тропу,

 Сколько раз лишались ума!

 Время стужи есть и жары,

 И дурной и доброй поры,

 Звезды путеводные есть,

 В реках веселятся бобры,

 Травы у подножья горы.

 День и ночь все так же храбры,

 Держат путь послы Ай-Барчин.

 Кони под гонцами бодры:

 Зноем обжигало в степях,

 Мерзли, как шакалы, в степях, —

 Нет степям длины-ширины,

 Горные ущелья страшны.

 Мчатся днем и ночью гонцы,

 От дорожной пыли черны…

 Девяносто высится гор, —

 Перевалы — небу в упор.

 Многие уже позади,

 Много еще есть впереди.

 Горы-великаны пройди,

 Все пески-барханы пройди,

 Край конгратского хана найди!

 Стало не под силу коням.

 Счет ночам потерян и дням,

 Держат путь гонцы, говоря:

 «Время ли для отдыха нам?

 В срок нам не поспеть — говорят. -

 Пропадет бедняжка Барчин!

 За нее ль болеть? — говорят, —

 Иль коней жалеть? — говорят, —

 Будем же и впредь, — говорят, —

 День и ночь лететь! — говорят, —

 Родину и родичей нам

 Надо посмотреть, — говорят, —

 Бека не видавши лица,

 Шаха не видавши, отца,

 От Барчин не сдав письмеца,

 Как мы ей в глаза поглядим?..

 Слезы Барчин-гуль горячи, —

 Если мы помочь ей хотим,

 Значит, дни и ночи скачи,

 Только помощь в срок получи!..»

 Держат путь гонцы-байбачи,

 Хлещут бедных коней камчи.

 От страны калмыцкой в Конграт,

 Путь полугодовой, говорят.

 Где родной страны камыши?

 Близко, далеко ли, — спеши!

 Едут по безводной глуши,

 А на всем пути — ни души…

 «Только бы примет не забыть,

 Только бы нам к месту прибыть,

 Сможем и коней подкрепить

 И себе подарки добыть!»

 Держат путь гонцы-храбрецы

 И такой ведут разговор.

 Видит неожиданно взор

 Воды камышовых озер!

 Дали тут коням отдохнуть,

 Сами захотели вздремнуть.

 Освежились дремой чуть-чуть, —

 Надо им почистить коней,

 На конях подпруги стянуть,

 В седла сесть — и двинуться в путь!

 Не щадя коней скаковых,

 Снова хлещут плетками их,

 Скачут дальше, мчатся, как вихрь,

 Десять байбачей верховых.

 Так они держали свой путь…

 За Барчин душою скорбя,

 Скачут — пыль клубами клубя, —

 Надо доскакать как-нибудь!

 В седлах им сидеть все трудней,

 На исходе силы коней.

 Где страна их цели — Конграт? —

 Ничего не слышно о ней!

 Путь гонцы держали к ней так.

 Ехали горой Ала-Таг,

 Глянули — под ними Конграт.

 Вот она земля их отцов!

 Радость обуяла гонцов:

 В девяносто дней, посмотри,

 Прибыли в страну Байбури!

 За девяносто дней и ночей шестимесячный путь проскакав, отощали кони их — поджарыми стали, подобно лисицам степным.

 Подъехали гонцы к дому Байбури,— с коней не слезая, «салам» сказали. Байбури подумал: «Кто такие невежи эти?»

 Извлекли гонцы спрятанное послание Барчин, вручили его старому бию. Прочел Байбури письмо племянницы своей, приказал махрамам снять каждого гонца с коня, всякие почести оказать им, заботливо прислуживать им, богатое угощение подать. Послание же, гонцами привезенное, спря¬тал Байбури в ларец, слова никому о нем не ска¬зав.

 Пробыли гонцы в гостях у него целых двадцать дней, почет им все время оказывался, хорошо все время поили-кормили их, только со двора гостевого никуда не выпускали их и к ним никого не допускали, кроме приставленных слуг.

 Стали гонцы в обратный путь собираться одарил их Байбури золотом, доброго пути пожелал им — и такое слово сказал:

 — Слушайте, гонцы, о чем я вопию:

 Сына, что принес мне свет в юрту мою,

 Посылать не стану ради Барчин-ай

 В дальний тот, чужой, недружелюбный край.

 Чтоб из-за Барчин во вражеском краю

 Голову сложил в неравном он бою.

 Верю вам, гонцы, калмыцкий гнет жесток.

 Только сын мне дорог, нежный мой росток,

 Он, как вам известно, у меня один, —

 Не по,шлю я сына ради Ай-Барчин!..

 На майдане скачет конь коню в обгон,

 Обогнавший всех — попоной награжден.

 Хватит Алпамышу и в (Конграте жен!

 Слушайте, гонцы, вам надо уезжать.

 Хоть и не хочу вас этим обижать, —

 Языки прошу на привязи держать,

 Чтобы Алпамыш, храни аллах его,

 Знать о вас не знал, не слышал ничего!

 Ночью уезжайте с места моего

 И никто чтоб вас не слышал, не видал,

 Алпамышу бы о вас не наболтал,

 Чтобы он в поход коня не оседлал, —

 Враг не ликовал бы, друг бы не рыдал, —

 Чтобы хан конгратский жертвою не стал!

 О невесте спорной сын мой не мечтал.

 Ну, гонцы, в дорогу! Я ответ вам дал!

 Если же о вас дойдет до сына весть,

 Я вас догоню и окажу вам честь:

 У меня в Конграте виселицы есть!

 Помните, гонцы, я вас предупреждал!

 

Услыхав эти слова, пообещали гонцы никому о цели приезда своего и словом не обмолвиться, так между собой порешив: «Как хочет, так и пусть и поступает, — нам-то что за дело? Мы свою службу выполнили, — письмо доставили». С этим и уехали они обратно в страну калмыков…

Был у Байбури табунщик-раб, Култай было имя ему. Была у него в табунах кобыла сивой масти, числилась она в доле наследства Алпамыша. Родила сивая кобыла чубарого жеребчика. Посмотрел на него Култай — решил: «Жеребчик этот тулпаром будет!» — и отвел его к Байбури. Простоял жеребчик несколько лет на откорме. К тому времени, когда гонцы Барчин обратно уехали, круп у коня округлился, грива через уши перекинулась, резвился чубарый, конек, глаза небо закатывая. Выло это через несколько дней после отъезда гонцов, — посмотрел Байбури на жеребчика — подумал: «Не нравится мне игра этого конька негодного, — недоброе предвещает она». Ударил старик чубарого палкой по крупу, вывел из стойла, привел к пастуху Култаю, приказал пустить его к прочим коням в табун — и вернулся к себе…

 Сестра Алпамыша Калдырчаг-аим, зайдя од¬нажды с подружками своими в юрту отца своего, ларец отцовский открыла, вещи разные переби¬рать в нем стала, — видит — письмо какое-то ле¬жит. Взяла она это письмо, прочла, — письмом Барчин оказалось оно. Подумала она: «Видимо, письмо это гостившие у нас гонцы привезли, ви¬димо, не хотел отец помочь бедняжке Ай-Барчин, потому и спрятал письмо в ларец». Сказала она девушкам своим: «Пойдемте-ка к брату-беку мое¬му, отдадим ему письмо, испытаем его, каков он есть». — Отправились они к Алпамышу.

 Исполнилось в ту пору Хакиму-Алпамышу че¬тырнадцать лет, был он, как нар молодой, силой своей опьяненный. Прочел письмо Алпамыш, — сел — про себя думает:

 «Если она на расстоянии шестимесячного пути находится в руках у сильных врагов, стоит ли мне жизнью своей пожертвовать, ради того только, чтобы жену себе взять?»

 Поняла Калдыргач думу его, — говорит ему такое слово:

 — Вот мои подружки в радости, в нужде;

 С ними неразлучна я всегда, везде.

 Брат мой дорогой, мне стыдно за тебя:

 Дяди-бия дочь кудрявая — в беде!

 Лучник в бой берет свой самый лучший лук,

 Человеку в горе — утешенье друг.

 Темной ночью светел полнолунья круг.

 Дальняя чужбина — край обид и мук, —

 Наша Барчин-ай в беду попала вдруг!

 Может ли джигит любимую забыть,

 Калмыкам-врагам невесту уступить?

 Может ли Барчин не удрученной быть?

 Бедная моя сестра Барчин-аим!

 Вся ее надежда на тебя, Хаким:

 Думает: «Примчится тот, кто мной любим»,

 Думает: «Отмстит насильникам моим!»

 Сжалились, однако, подлые над ней:

 Подождать полгода разрешили ей.

 Написав письмо, нашла она друзей—

 Десять молодых прислала байбачей,

 Пишет: ожидает помощи твоей,

 Выручай, мол, если ты, любимый, жив.

 Пишет, все письмо слезами омочив.

 Прибыли гонцы, письмо отцу вручив,

 Принял их отец, дарами наградив,

 Но молчать велел им, петлей пригрозив.

 А письмо Барчин в свой кованый ларец

 Спрятал, нам ни слова не сказав, отец.

 Дядиной вины он не простил, гордец!

 Я письмо Барчин в ларце отца нашла,

 Крик души бедняжки я в слезах прочла —

 И тебе письмо сестрицы принесла.

 Нет от калмыков покоя Барчин-ай!

 Слов моих в обиду, брат, не принимай,

 Все, что должен знать об этом деле, — знай.

 На запрет отца ссылаясь, не виляй,

 Евнухом себя считать не заставляй:

 Ехать иль не ехать — ты не размышляй, —

 Собирайся в путь в калмыцкий дальний край, —

 Суженой своей навек не потеряй!

 Если не поедешь — на тебе вина:

 Что она, бедняжка, сделает одна?

 Стать у калмыков наложницей должна!

 Девяти десяткам общая жена!

 Ведь не зря она прислала байбачей,

 Не письмо писала — слез лила ручей.

 Ты ее надежда, свет ее очей, —

 Поезжай, да будет к счастью твой отъезд!

 Посрамишь в бою калмыцких силачей.

 Храбрые джигиты так берут невест!..

 

Услышав такое слово, обиделся Хакимбек за кличку «евнух» — и, к девушкам обращаясь, так говорит:

 — Всех шипов страданий в сердце не сочтешь,

 Истерзал мне грудь разлуки острый нож.

 Эту кличку «евнух» объяснить прошу.

 Шахский сын, чалму из шелка я ношу!

 Тайну сна ночного днем я разрешу.

 Но огня тоски в душе не погашу,—

 Эту кличку «евнух» объяснить прошу.

 Девушки, с моей пришедшие сестрой,

 Весело жужжа, как пчел весенний рой,

 Вы меня задели кличкою такой.

 Стыдной клички «евнух» тайну мне открой.

 Милая моя сестрица Калдыргач!

 Грудь мою обиды разрывает плач,

 Стыд мой перед вами, девушки, горяч.

 Очень я обижен, хоть и не пойму,

 Евнухом я вами назван почему.

 На эти слова Калдьфгач-аим так брату своему ответила:

 — Бека иль тюрю такого где найдешь?

 То ль мужчина он, то ль баба, — не поймешь.

 Евнух — это тот, кто на тебя похож!..

 Схватки никогда с врагом не знавший — кто?

 В табуне коня не отобравший — кто?

 Сбрую скакуну не пригонявший — кто?

 Скакуна в походы не седлавший — кто?

 На кушак булат не нацеплявший — кто?

 И чужой дороги не топтавший — кто?

 И своей страны не повидавший — кто?

 На одном всегда сидящий месте — кто?

 Не скакавший в час беды к невесте — кто?

 Равнодушный к жениховской чести — кто?

 Это — евнух есть, и хуже есть ли кто?!

 Ты не обижайся, — я тебе сестра

 И тебе желаю счастья и добра.

 Срок уж на исходе, поспешить пора!

 Не спася Барчин, как сможешь сам ты жить?

 Дважды не умрешь, а Барчин-ай в беде, —

 Руки на себя ведь может наложить!

 Иль у калмыков наложницею стать?

 Поезжай не медля, чтоб не опоздать,

 Чтобы за насилье калмыкам воздать!..

 Было тяжко мне письмо Барчин читать.

 Может ли она беде противостать?

 Пишет: каждый день повадясь гнать коней,

 Из пещер своих поганых ездят к ней,

 Волчьей жадной своры злей и голодней,

 Сто без десяти влюбленных калмыков,

 Сто без десяти незваных женихов,

 Силою грозя в пещеры увезти.

 Бедненькая, просит выручить, спасти, —

 Ведь она — одна, их — сто без десяти!

 Станешь ли, боясь далекого пути,

 Размышлять, мой брат, — итти иль не итти?

 Горьких слов моих обидой не сочти, —

 Родичей несчастных наших навести,

 Выручи Барчин, а калмыкам отмсти.

 Надо ехать, значит — собирайся в путь, —

 Жалким евнухом, Хаким-ака, не будь!

Услышав эти слова, говорит Алпамыш сестре:

 

— Пешком, что ли, итти в эту страну? Отвечает ему Калдыргач-аим:

 — На девяноста пастбищах кони наши па¬сутся, — неужели же ни одного такого, чтоб осед¬лать можно было, не найдешь среди них? Если возьмешь седло и сбрую для коня и к Култаюв табуны отправишься, ты сможешь в путь ехать, оседлав любого понравившегося коня.

 — Ну, хорошо! — сказал ей Алпамыш. Собрала Калдыргач-аим седло, сбрую, и щит, оружие и прочие доспехи, связала все вместе, нагрузила на Хакима — послала его к Култаю. Встречает он по дороге отца, с охоты ехавшего. Посмотрел Байбури на сына с подозрением и говорит ему:

 — Да не сякнет ключ твоих речей, сынок!

 Порази всех вражьих силачей, сынок!

 Добрый путь тебе, куда бы ты ни шел,

 Радость сердца, свет моих очей, сынок!

 Взяв припасы, взяв оружье, — без коня,

 Сбруей да седлом себя обременя,

 Ты куда идешь, скажи — утешь меня!

 Иль узнал худое от кого-нибудь?

 Или на охоту едешь ты, Хаким?

 Иль, ягненок мой, собрался в дальний путь?

 Ты куда идешь, скажи — утешь меня!

 Стан твой кушаком украшен золотым.

 Шалости прощают людям молодым,

 Но убьешь меня отъездом ты своим, —

 Да развеется отцовский страх, как дым!

 Путь куда ты держишь? Успокой меня!

 Э, сынок, не будь к словам отца глухим:

 Ты себя поступком не губи таким, —

 Одарю тебя конем я выездным!

 Ты скажи, в какой собрался край, сынок?

 Знаю, что вернешься, глаз моих зрачок,

 Но боюсь, в дороге б ты не изнемог:

 Тяжело в пустыне. Если путь далек,

 Как ты в путь такой поедешь, одинок?

 Ты куда идешь, очей моих зрачок?

 

Услыхав такие слова отца своего, говорит Хаким:

 — Э, умереть бы вам раньше, чем налог с брата вашего требовать!.. — Так сказав, отправился он своим путем.

 Посмотрел ему вслед Байбури, подумал: «Умереть бы ему в младенчестве, — кто-то уже сказал ему!»

 Поспешил Байбури домой. Приехал — смотрит, — ларец отперт, — письма того нет в ларце.

 Снова сел он на коня и, по низинам скрываясь поехал к пастуху Култаю, — Алпамыша опередил. Догадался Байбури, что Алпамыш тоже сюда направляется, — кто-то, наверно, из той чужой страны прибывший, весть ему сообщил.

 «Плохо дело, — подумал Байбури. — Правда, счень сильным стал Алпамыш, но как ни силен, грозного крика испугается, а крика не побоит¬ся— и палкой побить можно». Приказал Байбури Култаю:

 - Если явится он к тебе, изругай его, коня ни за что не давай, избей его хорошо палкой и про¬гони.

 Сказал Култай: — Если от тебя приказа не бу¬дет, неужели дам коня Алпамышу?

 Предупредив Култая, уехал Байбури.

 Ничего об это не ведая, приходит следом за от¬цом Алпамыш. Приблизился он к Култаю, а Кул¬тай, укрук взяв и замахнувшись на Алпамыша, всячески его ругая, так кричит:

 - Ты какой прельстился страной,

 Э, стервец-батыр озорной?

 Дело ты имеешь со мной!

 Для чего приплелся ты к нам?

 Что шатаешься по табунам?

 Что приглядываешься к коням?

 Никакого коня я не дам!

 Выдумал — в чужую страну!

 Прочь! Не дам коня сосуну!

 Прочь! Не лезь к моему табуну!

 Говорю — убирайся! Ну!

 Ты здесь не хозяин, стервец!

 Байбури ведь жив, твой отец!

 Я тебе скакуна отберу!

 Уши стервецу отдеру!

 В странствия пуститься решил?

 Бог тебя рассудка лишил!

 Палки ты моей не вкусил?

 Молод еще,— дома сиди!

 Прочь, стервец, меня не серди!

 Я с тобой не шутки шучу,

 Разуму тебя я учу.

 Встретишься в пути силачу —

 Кончит он тебя, байбачу!..

 

Алпамыш, слова Култая выслушав, так ему ответил :

 - Тайну вам открою, дед Култай-ворчун:

 Не для баловства явился я в табун:

 Нужен неотложно мне один скакун!

 Вы не беспокойтесь: я годами юн,

 Но не страшен мне силач-батыр чужой,—

 Наделен и сам я силою большой!

 Есть в стране калмыцкой девушка одна, —

 Очень калмыками там угнетена!

 Преданный твой сын, мой добрый дед Култай,

 Выехать собрался в тот калмыцкий край,

 Привезти свою подругу Барчин-ай.

 Окажи мне помощь — скакуна мне дай!

 Я освобожу свою Барчин-аим,

 Расспрошу родню, как там живется им, —

 Может быть, вернуться думают к своим.

 Помоги мне, дед, поехать в ту страну!

 Калмыкам-врагам я головы сверну,

 Дяди-бия дочь от них освобожу,

 Всем откочевавшим помощь окажу,

 И тогда вернусь к родному рубежу.

 Вот зачем я здесь у табуна брожу,

 У тебя, Култай, коня себе прошу…

 Знаю, дед Култай, что любишь ты меня:

 Не гони меня — и подбери коня.

 Ждать ни одного теперь не смею дня.

 Счастью моему не будь помехой, дед!

 Буду я тебе всегда утехой, дед!

 Не для озорства, не ради смеха, дед, —

 Милую спасать мне надо ехать, дед!

 

Култай на это говорит ему такое слово:

 — Что же ты, стервец, опять сюда пришел?

 Или деда речь ты мирной шуткой счел?

 Что ты здесь оставил, чтоб ты смерть нашел!

 Иль шайтан тебя с пути прямого свел?

 Иль совет в пути коварный получил?

 Или палкой я тебя не доучил?.. —

 Так на Алпамыша дед Култай орет,

 В руки палку он тяжелую берет,

 Замахнулся. — Ну, проваливай, урод! —

 Алпамыш стоит, песку набравши в рот, —

 Он оцепенел, а дед идет вперед,

 Подошел — и палкой, не шутя, хватил,

 Три-четыре раза палкой угостил.

 Бека Алпамыша дед поколотил, —

 Палкою батыра к жизни возвратил,

 Бека не на шутку этим рассердил.

 Алпамыш поклажу наземь положил,

 Деда вновь к себе поближе подпустил,

 За кушак его как следует схватил.

 Дед Култай от страха всех лишился чувств,

 В ребрах у Култая раздается хруст.

 Осень подошла — цветник увядший пуст, —

 И ворона сядет на розовый куст.

 Палка совершила, видно, чудеса!

 За кушак Култая Алпамыш взялся —

 Поднял, раскачал — и бросил в небеса.

 За его полетом Алпамыш следит.

 Дед игральной бабкой с неба вниз летит,

 И с небес батыру юному кричит:

 — Э, сынок, смотри, как бы Култай, твой дед,—

 Быть ему живым-здоровым до ста лет, —

 На куски разбившись, не наделал бед:

 Без меня коням твоим присмотра нет!

 Сделать, что прикажешь, я даю обет.

 Лучшего коня поймаю в табуне, —

 Только б на куски не расшибиться мне!.. —

 С неба долетали вопли старика.

 Вытянулась вверх батырская рука,

 За кушак поймал Култая Алпамыш,

 Подхватил — и наземь положил его,

 Грудь ему коленом придавил слегка:

 

— Ну-ка, дедушка, поймайте-ка мне коня, — сказал Алпамыш.

 — Погоди, сынок, поймаю, — отвечает Култай, — только не сейчас.

 — Нет, сейчас же поймай!

 — Как же я тебе коня поймаю, если встать не могу? — рассердился Култай. Отпустил его Алпа¬мыш,— Култай крикнул: — Курхайт! — Тут ло¬шади со всех девяноста пастбищ, все, сколько их было, побежали на его зов, собрались перед ним. Култай дал Хакимбеку укрук, сказал:

 — Сам лови, какого хочешь.

 Взял Хакимбек укрук, решил закинуть его на шею буланого коня или на гнедого коня с пегими ногами, или на крупного быстроного коня-шапака. Забросил он укрук, опустился укрук на шею одного чубарого коня с длинной, шелковистой гривой. Оказался конь не таким, о каком душа его мечтала, не пришелся он Алпамышу по вку¬су, — отпустил он этого коня, думая про него: «Че¬ресчур уж нежен конь этот, — невынослив ока¬жется в походе».

 Закинул он снова укрук — снова попался тот же конь, снова отпустил его Алпамыш, говоря:

 — Э, навлечешь ты беду на меня, околеешь в походе, опорочишь меня, на несчастье мое попа¬даешься ты мне!

 В третий раз закинул укрук Алпамыш, в третий раз поймал он все того же шелкогривого чуба¬рого конька.

 — Видно, это и есть судьба моя! — сказал Ал¬памыш. Подтянул он коня к себе, надел ему на шею свой кушак, подвел его к месту, где седло и упряжь лежали — и осматривать его стал, гадая, каким же окажется этот сужденный ему конь.

 Подходит к нему в это время Калдыргач-аим со своими девушками, — посмотрела на брата, поняла сразу, что недоволен он конем своим, что опечален потому Алпамыш.

 Взяла она из рук его поводья, погладила коя по крупу, осмотрелась по сторонам, — сказала:

 — Не печалься, не думай, что это плохой конь. Человек, севший на этого коня, увидит многие страны, достигнет цели своей.

 ёПодбодрила она этими словами брата, поздравила его, так говоря:

 — Конь серо-чубар, — каков уж есть, — таков,

 Но не сыщешь в мире лучших скакунков.

 Говорю тебе, — он счастье седоков:

 На таком коне сразишь любых врагов.

 В сбруе, под седлом нарядней аргамак.

 Ты к луке подвесишь золотой садак, —

 Ветром конь помчится в бой и на улак,

 И к миндалеокой ты примчишься так.

 Поздравляю, братец, — клад—не аргамак!

 Скакуна такого будешь ты любить.

 Только сядь, — он сам: свою покажет прыть.

 Он тебе врагов поможет перебить,

 Вызволить Барчин — и с ней счастливым быть.

 Будешь за коня судьбу благодарить.

 Поздравляю, братец, — клад — не аргамак!

 Ласковой рукой по лбу его погладь.

 Собирайся в путь. Пора коня седлать!

 Ты о Байчибаре худо не суди,

 Выплесни сомнений горечь из груди,

 Счет его достоинств конских — впереди.

 По свету на нем сначала поброди, —

 Лучшего тулпара поищи — найди, —

 Не найдешь — и сердца зря не береди!

 Конь благословен, — с ним неудач не жди,

 Службу он тебе сослужит, — погоди.

 Только сам смотри — коня не повреди!

 Все твои желанья выполнит он, брат!

 Говорю тебе: не конь, а сущий клад!

 Истинный тулпар, он истинно крылат, —

 Самой быстрой птице не лететь с ним в ряд.

 Верь, никто конем подобным не богат.

 По пескам, пустынь, по кручам горных гряд

 Может он скакать шесть месяцев подряд.

 А что он чубар и неказист на взгляд,

 В этом, ака-джан, твой конь не виноват!..

 Ака-джан, послушай слово Калдыргач:

 Крепкокостен конь, вынослив и горяч.

 Конь иной красив, а слабосильней кляч,

 Этот конь — тулпар, — из-за него не плачь.

 Ты, мой ака-джан, недалеко глядишь,

 Если Байчибара своего хулишь:

 Этою лошадкой мир ты удивишь,

 Славу всех батыров ты на нем затмишь.

 Если с ним свою судьбу соединишь,

 Первых силачей калмыцких посрамишь, —

 Дяди-бия дочь от них освободишь.

 Как ты недогадлив, брат мой Алпамыш!

Так говоря, Калдыргач между тем сама оседлала коня и брату его передала с такими словами:

 — Отбывшие в край далекий и чужой

 Терпят униженья, терпят гнет большой.

 Мужество проявит ныне брат мой бек,

 О родне скорбя геройскою душой…

 Бисмилла! —сказала Калдыргач, и вмиг

 На коня она набросила терлик.

 Был парчевым нежный, нижний тот потник. —

 Бисмилла! — сказала брату Калдыргач. —

 Смотрят смельчаки


Назад